Дед из дома на болоте

…Обители севера строгого,
накрытые небом ,как крышей,
на вас ,захолустные логова,
написано: «сим победиши»!

Люблю вас, далёкие пристани,
в провинции, или в деревне.
Чем книга чернее и листанней,
тем прелесть её задушевней…

Борис Пастернак.

Наша экспедиция в далёкую северную деревню Верколу подходила к концу. Вся деревня уже знала, что московские артисты –люди странные, но неплохие: ну, покупают всякое старьё, хоть и непонятно, зачем хлам для сцены. Туристы вон вообще иконостас монастырский вырубили топорами и по Пинеге сплавили, а эти тихие, ходят знакомятся, про писателя Абрамова, знаменитого веркольца, расспрашивают. Чаем поят, если к ним зайти.

А после того, как за нами три медведя в деревню Летопалу шли, да ещё мы гордо целые сумки притащили здоровенных подосиновиков, за нами, похоже, прочно закрепилась слава чудиков: нормальные люди же не пойдут длинной дорогой, да ещё по медвежьей тропе, и не будут хвастаться грибами, которые никто иначе как презрительно «лапша»и не называет. Поэтому перестали старушки нас дичиться, и напели прекрасных северных песен, надиктовали гору частушек, мы услышали столько простых и страшных жизненных историй, многие из которых можно встретить в абрамовских книгах.

И всё бы хорошо, да захотелось режиссёру нашему, Анатолию Александровичу, купить новую бадейку. А новых нет ни у кого, а если есть, то самим нужны. Наконец, сказали нам, что на краю Верколы, почти на болоте, живёт дед, который в колхозе бондарем работал всю жизнь, да и сейчас, по старой памяти, то бочку сделает, а то и лодку выдолбит. Только он жадный и дёшево вряд ли продаст. Вот и договорились с этим дедом, что мы придём к нему в гости.

Набрали мы с собой продуктов, чтобы угостить хозяина, и пошли. С нами – ещё племянница Абрамова, немолодая уже, но очень энергичная и весёлая, Галина Петровна. По дороге она объяснила нам, что дом, в который мы идём - один из самых старых в Верколе, ему лет сто уже, а дед - большой оригинал, но в деревне его недолюбливают: всю жизнь наособицу живёт, даже в колхозе умудрялся не как все быть.

Прошли мы лоскутки - огороды, аккуратные покосы со смётанными уже стожками, и попали в заросли высоченной травы, взрослого человека не видно. На севере трава так вымахивает, потому что в белые ночи светло, как днём, и травка непрерывно растёт, пока её не скосят. И вдруг увидели мы из-за травы дом. Рубленый из громадных, почти чёрных лиственничных брёвен, величественный и стройный в то же время пятистенок, обычной для северной деревни архитектуры. Но каждый такой дом, хоть и строился по продуманному, выверенному вековым опытом, принципу, очень удобный и практичный, всё же отличается один от другого, как непохожи люди, их стоившие и в них жившие. Так и этот поражал своей основательностью и широтой замысла. Всё в нём было большое: брёвна, крыльцо, даже изба- зимник, прилепившаяся робко к стене древнего собрата, была больше, чем обычно строят в Верколе, чтобы жить зимой - маленькую избу протопить легче, чем большой дом.

А на пороге зимника стоял хозяин. Нас явно ждал. Дед был прямой, молодцеватый, с жёсткой густой щетиной седых волос, одет был в чистую белую рубашку, жилет украшала цепочка для часов, протянутая, как у купцов рисуют, поперёк живота. Но штаны на нём так и остались старые, выцветшие и давно утратившие всякую форму, и древнего фасона ботинки надеты на босу ногу.
-Уй, девки, вы ко мне пришлиии ! - заголосил дед, когда мы подошли к крыльцу. И впуская нас в избу, церемонно поздоровался с каждым.
-Здравствуй, деушка молоденька! - с силой тряхнул он мою руку и царапнул седой небритой щетиной щёку.
-Здравствуй, молодой человек приятной наружности,- поприветствовал он польщённого актёра Димку.
-Здравствуй, красавица дама!,-это к педагогу нашему, как и к другим актрисам, и Галине Петровне.
-Здравствуй…дедушка! - тут хозяин несколько замялся: режиссёр наш, хоть и поглаживал,  довольный, длинную пушистую бороду, не разменял ещё четвёртый десяток. Но дед быстро нашёлся:
-Дедушка! Но помолооже меня будешь! Мне-то уже ВОСЕМДЕСЯТ СЕМЬ! - торжественно объявил дед и оглянулся, явно наслаждаясь произведённым впечатлением: для такого возраста он был просто как крепкий гриб - боровик. -А зовут меня Михаил Трофимович, -и улыбнулся прямо-таки киноулыбкой, блеснув ровным рядом абсолютно здоровых зубов.

По приглашению деда, прошли мы в избу. На столе у окна, покрытом старенькой клеёнкой, стоял недоеденный обед: зажаренная до черноты картошка на маленькой сковородочке, сухарь и жидкий остывший чай в надтреснутом стакане. Всё в доме говорило об одинокой бедности: отбитая побелка на печке, выцветшая ситцевая занавеска над лежанкой. Но дед явно старался поддерживать чистоту, хотя и не было у него такого уюта, который могут создать только хлопотливые женские руки.
-Хозяйки- то у меня неет, гу-гу ,- запричитал Михаил Трофимович, пока мы рассаживались по широким лавкам вдоль окон. От чая мы отказывались, но обычай требовал угостить «дорожных людей», то есть, путешественников, пришедших издалека, и с помощью Галины Петровны на столе появились щербатые чашки и кипящий чайник. Мы выложили на стол батон колбасы, тушёнку, конфеты, пакет сушек, печенье, пачку чая и ещё что-то. Дед обомлел от свалившегося на него богатства, и минут пять только растроганно повторял:
-Дееукии (девки)…Вы ко мне пришли…С гостинцами, гу -гу-гу…
Но заметив, как ловко хлопочет Галина Петровна, дед вдруг начал причитать по-другому:
-Хозяйка дак у меня померла, гу -гу…Пять лет уж. А я ещё молодеец дак, мне хозяйка нужна…
-Ты вон москвичам-то про себя расскажи лучше, -прокричала ему на ухо писательская племянница. Михаил Трофимович был, мягко говоря, глуховат .
-Дак что…Я молодой озорниик был! У меня силы было - я вон для мельницы в войну из Пинеги камни один доставал, на гору затаскивал и жернова делал, жито молоть. Дак девку в хороводе как схвачу…-Дед вцепился тёмной рукой в край стола. Я сидела рядом и очень порадовалась, что силу хватки дед не стал демонстрировать на моей руке. Пойманной девке нельзя было позавидовать.
-Да…Я бедовый был… После войны по Пинеге ещё пароходы ходили, я бакенщиком работал. Дак дождусь, когда пароход пойдёт, подплыву на лодке и прямо в лодке на голову встану! И стою, пока течением мимо не пронесёт. Все смотрят, боятся…Хозяйка вот у меня померла, хозяйки нет дак…- неожиданно перескочил на другую тему Михаил Трофимович и выразительно посмотрел на актрису Ирину.
-Ты давай про ремесло своё. Грамоты чьи висят?- вернула его в дельное русло Галина Петровна.
-Дак за работу наградили, - приосанился дед. - Я по всей Пинеге лучший бондарь был! За зиму сто двадцать бочек сделал, председатель мне и дал гамоту. -Михаил Трофимович показал на стену, где аккуратно висели между фотографиями грамоты.
-А научил-то тебя кто?
-Дак в монастыре за рекой до революции всему учили. Зимой со всей Пинеги собирали монахи желающих, и забесплатно учили. Мы с сеструхой Варькой сначала грамоте научились, а потом я уж и валенки начал там катать, бочки делать, сбрую лошадиную шить научился. Я дак всё могу, я бедовый. Только хозяйки у меня нет, гу – гу- гу…Деу-киии…Вы ко мне пришлиии…С гостииинцами, гу-гу-гу…
-Ты бы показал дом-то москвичам, они ж не видели. Мастерскую покажиии свою!- прокричала в волосатое ухо Галина Петровна.
Дед расплылся в своей киношной улыбке и обнял её за плечи.
-Дак что его смотреть, дом? Лодка на повети, дак недоделал я…Как померла хозяйка, некогда стало…Плохо без хозяйки дак…Сижу зимой, в окно, как в телевизор смотрю. Пройдёт кто по улице-то, дак у меня и праздник. Если в день один кто пройдёт…На болоте живу, некому ходить-то…
-А почему телевизор не купите?
Дед замахал руками:
-Ходил я к соседям в прошлом году , как глянул в этот телевизор, дак и убежал. Ну его, посмотришь -приснится что, так во сне и помрёшь от страху-то, перекреститься не успеешь! Я один живу…
Наконец, уговорили Михаила Трофимовича показать дом.

Дом стоял тихий, как в музее. Но музейная тишина мёртвая, а дом будто спал, как заколдованный, в сказке. Казалось, что надо сделать какое-то движение, или слово сказать - и затрещит огонь в широкой печке, разливая живое тепло, запахнет житниками или шаньгами (лепёшки такие), застучит ткацкий станок, зазвенит посуда в «бабьем куте» за печкой. Северные дома так устроены, что скотина живёт под одной крышей с хозяевами, в отдельной части дома. Эта часть называется «двор», а загоны для овечек и коров-«стайки».Там тоже было тихо и пусто. Над «двором»-широкая поветь, там и сейчас пахло сеном. Раньше на поветь заезжали по «взвозу» на паре лошадей, чтобы сгружать сено проще было, а заготавливали почти на всю зиму. Иногда с запасом, если хозяева побогаче. Отец Михаила Трофимовича был человеком основательным, хозяйство крепкое держал, и поветь просторная, хоть в футбол играй.

Но сам Михаил Трофимович гордился своей мастерской. Она была между домом и поветью, и в этом тоже свой смысл: зимой не так жарко, как в доме, но теплее, чем на повети, в самый раз, чтобы работать удобнее. На полочках аккуратно расставлены инструменты, колодки для валенок (вся Веркола ходила в его валенках), заготовки для кадушек, бочек и прочего.
В отдельной кладовке лежали приспособления для охоты и верши, плетёные ловушки для рыбы.
-Как силками ловят, покажии, - прокричала Галина Петровна, и, сложив маленькую ладошку лодочкой, поднесла к силку ,который держал дед ,-вот я птииичка ,лечу…
-Птиичка…уй, деукиии…
-А пОдволока где? -продолжала допрос неугомонная племянница.
-Облако? -не расслышал дед и с сомнением посмотрел на нас: уж не шутят ли над ним ? Но мы не шутили, и дед решил ,видно ,про себя: кто их знает ,может, в Москве облаков нет.
-Дак ОБЛАКО- оно по небу катается ,-торжественно объяснил он и сделал широкий жест рукой.
А на подволоке, ещё одной мастерской, лежала неоконченная лодка, выдолбленная из огромного ствола. Такие лодки делать -большое искусство, тут нужен верный расчёт : чуть недопарить или пересушить  -и всё, лопнет древесина, пропал труд.
-Сил у меня не стало, гу-гу-гу , -признался дед. Он никак не мог смириться с тем, что помрёт и оставит недоделанной работу.

Ещё показал он нам жернова, которые он сам сделал из речных камней. В войну спасли они Верколу от голодной смерти: как встала мельница, на них и мололи оставшееся от продразвёрстки зерно. Как Михаил Трофимович в одиночку обработал неподъёмные глыбы - его тайна. Но даже обработанные жернова с трудом стронул с места только Димка.
-А это вот хозяйке своей я грабли сделал, - дед снял со стены невесомые деревянные грабельки. Они были невероятно удобные, в магазине и близко таких не купишь. В руке прямо не чувствовались. Видно, с большой любовью сделаны. Дед вдруг засопел и поспешил повесить грабельки обратно.
-Деукиии…Вы ко мне пришлиии…
На прощание сунул нам Михаил Трофимович новенькую бадейку, а о деньгах даже слушать не захотел. Вышел провожать нас на крылечко, крепко пожал всем руки.
-Вы ко мне пришлиии…С гостинцами…Уй, деукиии…
И долго ,пока не потонули мы с головой в волне пахучей травы, видна была одинокая белая фигурка деда, глядящего нам вслед из-под руки, на фоне древних чёрных брёвен его родового дома. Он просто не мог жить в другом месте, потому что здесь, на просторе, поставил давно - давно дом его отец…

…На стене, возле грамоты за ударный труд, висел листок отрывного календаря. Двенадцатое сентября прошлого года. На нём неверным старческим почерком было написано: «Надя уехала в город». О дочери дед не сказал ни слова. А перед глазами так и стоял этот календарный лист…